An extraordinary series of collages by the St Petersburg photographer Sergei Larenkov, in which the past of the brutal Leningrad blokada intrudes on images of the present (or rather vice versa?), can be found here.
25 February 2009
Photo as palimpsest: recent work by Sergei Larenkov
An extraordinary series of collages by the St Petersburg photographer Sergei Larenkov, in which the past of the brutal Leningrad blokada intrudes on images of the present (or rather vice versa?), can be found here.
09 February 2009
Inside Turkey's memory boom
An article by Ziya Meral published as "Secularism, and Inventing History, Is Just a Convenient Tool in Turkish Politics" in Turkish Daily News, 19 May 2007. Re-Published in French by Collectif Van as Le laïcisme et l'invention de l'histoire, sont juste un outil commode dans la politique turque Politics has always been a mundane human exercise that has needed a little bit of imaginative help to get it going. The quest for sovereignty and its legitimization that once could have easily been done by sheer muscular power had to evolve into sophisticated tools that used cosmic frameworks or higher values. Gods, in their various mono or poly forms, have proven to be great transcendental aids that made sure a certain leader had an unquestionable power. Thus what was at stake, or what was being rebelled against, was not just the finite moment and its actors, but eternity.
Myth making in modern times:
The 19th and 20th centuries may have done a good job in providing different explanations of the universe, yet their aspirations too had supra-contextual appeals, at times almost religious, albeit without a god. Utopias, in their raw Enlightenment kinds, or Socialist, Communist and various other ‘ist' kinds were helpful to fill in the gap left by the death of God, by providing grand interpretations and end goals. Similarly, the Cold War was able to bring in clear meaning to an era that was characterized by bureaucracy, effective and mechanic solutions, and unpoetic scientificism. It presented a cosmic picture, a Manichean battle between dark and light, depending on from which side of the fence you looked. And once the wall collapsed, what emerged on the other side was the mundane politics of power and money again. It appears that the seduction of the neat worldwide separations is now finding an increasing appeal in the language of ‘civilizations'. Alas, we, the 21st century folks too do not have to face the fear of being bored to death while watching politicians sweating from their pulpits!
Nationalism and religion in competition:
In full contradiction to what social scientists (primarily European and north American) have forecasted during the last century, religion and nationalism are still the main actors of ‘re-enchantment' in the Middle East today. Not so surprisingly, re-vitalization of religion and nationalism are intrinsically linked to each other. The failures of secular Arab and Persian nationalisms and socialisms have fertilized the ground in which various Islamisms flourished. Since then, Islamism proved to be much more successful in providing imaginative readings of the imminent painful reality as well as millenarian promises to the masses burdened under the secular elite, who have not been able to give them a stronger hope. Each group's appeal and the commitment of their followers are continually strengthened by the presence and sharpness of the other. However, there is now a new twist to the old story: a memory boom we are witnessing globally. It is often noted that 95 percent of existing museums today have been opened after World War II. Today, more people visit exhibitions and enroll in civil societies that seek to preserve the past more than ever before. We now have memory tourists who travel to the places where their ancestors were from or where they fought. More movies are produced about past eras, and, books with a historical flavor, fictional or non-fictional, dominate the best sellers lists.
The past is the best playground:
Turkey too is not spared from this memory boom. Any visit to a bookshop, a quick online check of the best sellers, or a quick glimpse of soap operas on the TV or movies that are produced should give you enough evidence. In short, we are now witnessing an increasing popular interest in the past that is different from official controls of the past for nation building. On one hand, we observe the continuing difficulty nations and individuals face in promoting monolithic, homogenized narratives and thus identities, which are challenged by the localized experience of globalization. On the other hand, the same breakdown of the comfort of a clear imagination of who we are brings with itself a stronger desire to locate ourselves within smaller groups that form the larger society, or extra-territorial global groups defined on ethnic, religious, political or sexual grounds. When the fast speed of change in information, materials, living spaces and postal address are added to this breakdown, together with the sour taste the future oriented utopias of the modern era left in our mouths, the need for an anchoring becomes much more significant for individuals than the macro projects of the 19th or 20th centuries were. The past is always the best playground for anyone seeking to find a ‘golden age' to hold on to in the contemporary cacophony for a relatively clear sense of who ‘we' are.
De-politicized post 1970s Turkish generations, to which I belong, by and large do not have the same political zeal and thought-through ideals that our abis and ablas (older brothers and sisters) had. We are immune to a lot of the discourses that got their attention. But unlike their future looking ideologies, our eyes are on the constant lookout for a way of understanding the extremely complex present tense. In the world-risk society and instant consumption age in which we live, the future looks dim and far away if not irrelevant. The only relatively stable reference point left for us is the past, which has been nicely trimmed and beautified by the growing history industry. As we feel trapped in the dynamics of East versus West, as our image and identity is continually challenged by the criteria and critical eyes of the European Union, growing calls to accept the Armenian deaths as genocide, challenge our moral standing and self understanding and as economic uncertainty and global competition no longer allows the same expectation to “make it” that our parents had, we are truly vulnerable of being seduced and manipulated by historical languages for a momentary ecstasy.
Çanakkale and Ankara:
Thus, it is really no surprise that Deniz Baykal, head of the opposition party CHP, the old wolf of Turkish politics who is probably entering his final round for a chance to take the much-coveted seat, has been using a historical rhetoric against AKP in addition to the discourses of keeping the legacy of the secular republic that Atatürk established. Before the presidential elections, he declared that ‘Çanakkale cannot be crossed! Ankara too should not be crossed!' Çanakkale is the strait that connects the Aegean Sea with the Bosporus, where the Anzac troops suffered a heavy loss under Turkish resistance during World War I. The battle, which has given a sense of ‘nation' for Australians and New Zealanders, has also been a symbol of heroic Turkish resistance to invading forces. In Mr. Baykal's declaration Ankara clearly refers to the contemporary tensions of the AKP's Islamic roots and possibility of having a president of the republic from their ranks. In a sweeping sentence, two different contexts are melted into one. Its poetics may be catchy, but its actuality is far from charming. The battle in Çanakkale was against foreign nations trying to invade Anatolia, not against ‘Islamists' and its descriptions in Turkey have always been full of Islamic imagery and language. The civil cooperation, which the post WW I setting demanded against invading armies, is not the civil cooperation we need today in 2007 partaking in the elections or showing democratic discontent with the AKP government. With the highly emotive appeal to ‘saving our country against the enemy', Mr. Baykal, of course, is not asking for an armed conflict, but rather votes for his party to come into office. When the glamorous dress falls what is shown once again is good old politics.
‘Occupation and Resistance':
Mr. Baykal's rhetoric is not without its ‘intellectual' and sophisticated supporters. The book, Occupation and Resistance: 1919 and Today by Hulki Cevizoğlu, a popular writer and TV producer now boasts a third print run of 101,000 copies. Its concluding chapter, as well as the emotive sentences on the back cover of the book lead the reader to the intellectual and volitional response that was demanded by the people of the past who were committed to saving their country and who took up arms against the ‘invasion.' No doubt, the book is working well both for the financial and social standing of Mr. Cevizoglu in the eyes of certain segments of society. Yet, its long term cost to our country, which cannot be quantified, is much more than any positive contribution the book can ever make. With the wise help of hindsight, it does not take too long to realize that history is full of preventable conflicts that seemed inescapable at the time. The danger with the productions of historical similes, metaphors and poetries for contemporary problems is that the emotional response they create, which is the primary reason they are used in the first place, leads to their internalization by individuals for whom they become the non-negotiable lenses through which they interpret the world. And, since we have never managed to adopt a more pragmatic sense of time and past events, say unlike Americans, resurgence of historical discourses run the risk of awakening long dead animosities against enemies who do not exist anymore! As the history of racial and ethnic violence shows, when such feelings are awakened carelessly, sooner or later a substitute enemy will be found, who probably has nothing to do with the perceived danger. ……
Trauma of a long-lost empire: How does the legacy of the Ottoman Empire affect modern Turkey?
" We need to mourn the loss of the Ottoman Empire"; an article by Ziya Meral published in Turkish Daily News, 13 August 2007
It may sound funny to suggest that we the Turks have to mourn for a past loss, when there is so much going on that demands our attention in the age of BlackBerrys, on- the-go cappuccinos and frequent flyer programs. Yet, the sages tell us that certain problems, which keep repeating themselves in contemporary events, are often symptoms of things that remain unresolved.
Turkey has mastered being ‘modern' in line with the modes of thinking which were available in the ‘modern' era. However, the complexities of the 21st century demand a completely different set of skills and strategies. It is a given that Turkey needs to upgrade a lot of its modes of thinking on a wide range of issues from minorities to religion and from politics to diplomacy, but before we can even begin to entertain any thoughts of a new direction, we need to process a past trauma that is diluting our perception of ourselves, of the world and of the others, thus inhibiting us from a new future. As the ethnic, political, religious and social turmoil we witnessed during 2006 and 2007 points out, we are at a conjunction stuck between our past and future. The angel of history has travelled a long way with the storms of progress since the days of Benjamin when he had to face a decision between facing the past debris or the future. Now that his wings are strong enough for him to stand still in the midst of storm, he can and has to “awaken the dead and make whole what has been smashed.”
The link between the Ottoman Empire and Turkish Republic:
The modern nation-state with its Western calendar, bureaucracy, legal structures, alphabet and vocabulary is indeed a sharp break from the multi-ethnic Empire in many ways. Yet, as sociologist Paul Connerton reminds, every radical break is linked to the memories of the past in a paradoxical way; the more radical the break the more dependence on the old. We depend on the memory of the Empire more than we like to admit, but our relationship to it remains inconsistent and full of tension. Turkish nationalists regularly utilize the past golden age within their narratives, but where the golden age ceases to be sparkling and recalls rather darker episodes, the memory of the Empire is shelved. The Republic often represents the ‘modern' and the superior, but sometimes the Empire is spoken of as ‘superior' in terms of political power and the myths of respect for minorities, which is represented as an ‘advanced' solution for today's dilemmas.
The fall and its aftermath:
One can argue that since the fall of the Empire, we have not had a chance to lower our guard and process our history. The fall was followed by an immense effort to save our motherland. A certain narrative and language had to be created and maintained with an iron fist in order to form a ‘nation' out of the debris of a multi-ethnic empire. The momentum, the survival instinct, defence mechanism or whatever you name it, which has brought us thus far, no longer serves its purposes. Some 90 years have passed since the actual events, but they still remain afresh in our culture and memories. Once ‘we' ruled and then found ourselves called ‘the sick man of Europe'. The people, who had conquered the known world, were forced to watch as their lands were invaded by their previous subjects. The loss was traumatic; from the people of a mighty empire to a people vulnerable to colonisation, from wide borders ranging from the Balkans to North Africa, to the Near East, to shrinking borders close to the Aegean shores of the motherland.
From a historical trauma to common sense:
Contemporary generations who have no direct experiences of a life under the glorious Empire and its fall are only socialized into this trauma. They are given a specific narrative from youth. The cities in which they live present themselves as palimpsests which give a concrete form to what is being whispered in textbooks and collected (not collective) memories of the past. From commemorations they partake to the names of the streets on which they walk, everyday they confront this narrative as a reality. Thus the text of the trauma evolves into being an internalized truth evoking certain emotional and intellectual responses in the forms of ‘common sense'.
The traces of the trauma can be seen in the contemporary references to the 1929 Treaty of Sevres and the graffiti that graces many bus stops and walls nowadays; “Dünya Türk Olsun!” (Let the World become Turks). Both of these are symptoms of an unhealthy fear and anxiety felt in the face of 21st century realities, which confront everyone in the world, not just the Turks. The memory of Sevres is recollected as a template to make sense of what is happening now. Foreign nations are making plans behind closed doors to divide, invade, loot or colonise our country. This, we have seen before and it just confirms what we have always known; Turks have no friends other than Turks. It's a “fact”. Just like everyone knows that non-Muslim minorities either work with ‘Zionists' for the glory of Israel or with ‘Crusaders' for the colonial West. We are being stripped of our power and glory just like before. It should not be the Turks who bow down as victims in front of globalization, the EU, the US or whoever is trying to tame or manipulate us. It should be us who hold the leash again. Let us rule the world and let them follow our demands or in European terminology; ‘our way of life'.
Excessive mistrust and melancholy:
In addition to the beautiful architecture, artwork and mementos that shape us spatially and aesthetically, two legacies of the Empire continue to form the mental template, which we use to interpret the world, construct a narrative and respond to domestic or foreign events.
The first one is excessive mistrust. The loss of the Empire left us with a deep scar. We see the world and our country through the lenses of a victim who has been betrayed, hurt and abused. Behind all of our angry outbursts and over confident nationalistic declarations lie a deep fear of an imminent loss of everything we hold dear. Just like anyone who has been hurt, we have developed defence mechanisms to protect our vulnerability. And just like them, we have to decide on whether or not such defence is necessary now and whether it is, in fact, hindering us from healing and forming new and meaningful relationships. Turkey is no longer in the fragile position she was after WWI and does not face the same enemies or dangers. The memory of trauma is not only causing us to interpret the contemporary problems through the wrong lenses but also pushes us to create self-fulfilled prophecies. Our attitudes towards ethnic and religious minorities and towards the EU and the US are all shaped by it.
The second one is melancholy, a sense of loss not tied to a specific object but rather a narcissistic obsession. On one hand we are convinced of our greatness over anyone else in the world, on the other hand we despise the fact that we are not in the place we deserve. On one hand it is the outsiders who are guilty of us not leaping forward, but on the other hand our mouths are full of criticisms of our own governments, state and people, as expressed in the fatalistic sentiments of “bizden adam olmaz” (nothing good will become of us). Yet, our self-degradation is paradoxically linked to a shame and honour based worldview, which makes us hyper sensitive to anyone “insulting Turkishness”. The more fragile and fearful an identity is, the more it will seek to assert itself aggressively and defensively. It seems that we are fixed on the reflection we see on the water to the point of being not able to move.
We need to “work through” our past! :
Our perception of a global conspiracy to destroy Turkey at the first possible opportunity using a wide range of tactics from Human Rights to EU negotiations may make sense in the cyclical referencing of conspiracy theories that dominate the best seller lists, but it suffers from serious exaggeration and non-corresponding truths. This only weakens our nation intellectually and politically and hinders Turkey from maximizing her potential to be a key player in the 21st century. It also puts our people in an extremely vulnerable position to be exploited by anyone who wishes to capitalize our fears into raw power, votes or book sales. We need to process our past for our own sake, not because the international community is increasingly reminding us of various dark episodes of our history.
We can, of course, choose to ignore the past and continue to run along the path we know too well. Sadly, the unresolved past will pop up here and there in the forms of leakage or repetition. May it be in pointless murders of the members of ethnic and religious minorities or steps away from a mature democracy that cherishes freedom of speech, opinion and belief, sooner or later, the effects of an unresolved past will show themselves again.
It may sound funny to suggest that we the Turks have to mourn for a past loss, when there is so much going on that demands our attention in the age of BlackBerrys, on- the-go cappuccinos and frequent flyer programs. Yet, the sages tell us that certain problems, which keep repeating themselves in contemporary events, are often symptoms of things that remain unresolved.
Turkey has mastered being ‘modern' in line with the modes of thinking which were available in the ‘modern' era. However, the complexities of the 21st century demand a completely different set of skills and strategies. It is a given that Turkey needs to upgrade a lot of its modes of thinking on a wide range of issues from minorities to religion and from politics to diplomacy, but before we can even begin to entertain any thoughts of a new direction, we need to process a past trauma that is diluting our perception of ourselves, of the world and of the others, thus inhibiting us from a new future. As the ethnic, political, religious and social turmoil we witnessed during 2006 and 2007 points out, we are at a conjunction stuck between our past and future. The angel of history has travelled a long way with the storms of progress since the days of Benjamin when he had to face a decision between facing the past debris or the future. Now that his wings are strong enough for him to stand still in the midst of storm, he can and has to “awaken the dead and make whole what has been smashed.”
The link between the Ottoman Empire and Turkish Republic:
The modern nation-state with its Western calendar, bureaucracy, legal structures, alphabet and vocabulary is indeed a sharp break from the multi-ethnic Empire in many ways. Yet, as sociologist Paul Connerton reminds, every radical break is linked to the memories of the past in a paradoxical way; the more radical the break the more dependence on the old. We depend on the memory of the Empire more than we like to admit, but our relationship to it remains inconsistent and full of tension. Turkish nationalists regularly utilize the past golden age within their narratives, but where the golden age ceases to be sparkling and recalls rather darker episodes, the memory of the Empire is shelved. The Republic often represents the ‘modern' and the superior, but sometimes the Empire is spoken of as ‘superior' in terms of political power and the myths of respect for minorities, which is represented as an ‘advanced' solution for today's dilemmas.
The fall and its aftermath:
One can argue that since the fall of the Empire, we have not had a chance to lower our guard and process our history. The fall was followed by an immense effort to save our motherland. A certain narrative and language had to be created and maintained with an iron fist in order to form a ‘nation' out of the debris of a multi-ethnic empire. The momentum, the survival instinct, defence mechanism or whatever you name it, which has brought us thus far, no longer serves its purposes. Some 90 years have passed since the actual events, but they still remain afresh in our culture and memories. Once ‘we' ruled and then found ourselves called ‘the sick man of Europe'. The people, who had conquered the known world, were forced to watch as their lands were invaded by their previous subjects. The loss was traumatic; from the people of a mighty empire to a people vulnerable to colonisation, from wide borders ranging from the Balkans to North Africa, to the Near East, to shrinking borders close to the Aegean shores of the motherland.
From a historical trauma to common sense:
Contemporary generations who have no direct experiences of a life under the glorious Empire and its fall are only socialized into this trauma. They are given a specific narrative from youth. The cities in which they live present themselves as palimpsests which give a concrete form to what is being whispered in textbooks and collected (not collective) memories of the past. From commemorations they partake to the names of the streets on which they walk, everyday they confront this narrative as a reality. Thus the text of the trauma evolves into being an internalized truth evoking certain emotional and intellectual responses in the forms of ‘common sense'.
The traces of the trauma can be seen in the contemporary references to the 1929 Treaty of Sevres and the graffiti that graces many bus stops and walls nowadays; “Dünya Türk Olsun!” (Let the World become Turks). Both of these are symptoms of an unhealthy fear and anxiety felt in the face of 21st century realities, which confront everyone in the world, not just the Turks. The memory of Sevres is recollected as a template to make sense of what is happening now. Foreign nations are making plans behind closed doors to divide, invade, loot or colonise our country. This, we have seen before and it just confirms what we have always known; Turks have no friends other than Turks. It's a “fact”. Just like everyone knows that non-Muslim minorities either work with ‘Zionists' for the glory of Israel or with ‘Crusaders' for the colonial West. We are being stripped of our power and glory just like before. It should not be the Turks who bow down as victims in front of globalization, the EU, the US or whoever is trying to tame or manipulate us. It should be us who hold the leash again. Let us rule the world and let them follow our demands or in European terminology; ‘our way of life'.
Excessive mistrust and melancholy:
In addition to the beautiful architecture, artwork and mementos that shape us spatially and aesthetically, two legacies of the Empire continue to form the mental template, which we use to interpret the world, construct a narrative and respond to domestic or foreign events.
The first one is excessive mistrust. The loss of the Empire left us with a deep scar. We see the world and our country through the lenses of a victim who has been betrayed, hurt and abused. Behind all of our angry outbursts and over confident nationalistic declarations lie a deep fear of an imminent loss of everything we hold dear. Just like anyone who has been hurt, we have developed defence mechanisms to protect our vulnerability. And just like them, we have to decide on whether or not such defence is necessary now and whether it is, in fact, hindering us from healing and forming new and meaningful relationships. Turkey is no longer in the fragile position she was after WWI and does not face the same enemies or dangers. The memory of trauma is not only causing us to interpret the contemporary problems through the wrong lenses but also pushes us to create self-fulfilled prophecies. Our attitudes towards ethnic and religious minorities and towards the EU and the US are all shaped by it.
The second one is melancholy, a sense of loss not tied to a specific object but rather a narcissistic obsession. On one hand we are convinced of our greatness over anyone else in the world, on the other hand we despise the fact that we are not in the place we deserve. On one hand it is the outsiders who are guilty of us not leaping forward, but on the other hand our mouths are full of criticisms of our own governments, state and people, as expressed in the fatalistic sentiments of “bizden adam olmaz” (nothing good will become of us). Yet, our self-degradation is paradoxically linked to a shame and honour based worldview, which makes us hyper sensitive to anyone “insulting Turkishness”. The more fragile and fearful an identity is, the more it will seek to assert itself aggressively and defensively. It seems that we are fixed on the reflection we see on the water to the point of being not able to move.
We need to “work through” our past! :
Our perception of a global conspiracy to destroy Turkey at the first possible opportunity using a wide range of tactics from Human Rights to EU negotiations may make sense in the cyclical referencing of conspiracy theories that dominate the best seller lists, but it suffers from serious exaggeration and non-corresponding truths. This only weakens our nation intellectually and politically and hinders Turkey from maximizing her potential to be a key player in the 21st century. It also puts our people in an extremely vulnerable position to be exploited by anyone who wishes to capitalize our fears into raw power, votes or book sales. We need to process our past for our own sake, not because the international community is increasingly reminding us of various dark episodes of our history.
We can, of course, choose to ignore the past and continue to run along the path we know too well. Sadly, the unresolved past will pop up here and there in the forms of leakage or repetition. May it be in pointless murders of the members of ethnic and religious minorities or steps away from a mature democracy that cherishes freedom of speech, opinion and belief, sooner or later, the effects of an unresolved past will show themselves again.
30 January 2009
Update on the Memorial Affair: The prokuratura appeals
According to the following 22 January 2009 press release from the human rights group Memorial, the Prokuratura (Prosecutor's Office) of the Russian Federation is now appealing the 20 January ruling of a Saint Petersburg district court, which declared the events surrounding the search of Memorial's office and the seizure of its working materials illegal and 'a significant violation of rights.'
22 января 2009 г.
Прокуратура подала кассационную жалобу на решение суда первой инстанции по «делу об обыске»
Пресс-релиз
Согласно сообщениям средств массовой информации, 21 января прокуратура Санкт-Петербурга обжаловала в кассационном порядке постановление Дзержинского районного суда о признании незаконным обыска, проведенного 4 декабря прошлого года в офисе НИЦ «Мемориал» (СПб). Это, в частности, означает, что следователь получает право не возвращать «Мемориалу» жесткие диски и другие материалы, изъятые на обыске, по крайней мере до рассмотрения кассационной жалобы прокуратуры в Санкт-Петербургском городском суде.
Коротко напомним всю цепь основных событий:
4 декабря 2008 сотрудники Следственного комитета при Санкт-Петербургской городской прокуратуре провели в офисе Научно-информационного Центра «Мемориал» в Санкт-Петербурге обыск. Изъят ряд случайных бумаг, а также двенадцать жестких дисков, вывинченных из компьютеров Центра и содержащих базы данных с результатами исследовательских проектов «Мемориала», направленных на изучение истории государственного террора советского периода. В постановлении, выписанном следователем М.Г.Калгановым обыск мотивирован тем, что в рамках ведущегося им расследования о появлении в июле 2007 года в газете «Новый Петербургъ» статьи, возбуждающей, по мнению прокуратуры, национальную ненависть, получена информация, дающая основания полагать, что в офисе «Мемориала» могут находиться документы, свидетельствующие о том, кем и из каких источников финансировалась данная газета.
Общество «Мемориал» в своем заявлении категорически опровергло наличие какой-либо связи между ним и газетой «Новый Петербургъ».
12 декабря адвокат Иван Павлов, представляющий интересы НИЦ «Мемориал», подал в Дзержинский районный суд в Санкт-Петербурге жалобу на действия следователя. Павлов обратился в суд с просьбой признать проведенный обыск необоснованным и незаконным.
18 декабря, на пике протестов мирового научного сообщества против действий Санкт-Петербургской прокуратуры, представитель России в ОБСЕ Азимов выступил на заседании Постоянного Совета этой международной организации. В своем выступлении (являющимся ответом на запросы его коллег по Постоянному Совету, имевшие место за несколько дней до того) г-н Азимов заявил, что у правоохранительных органов имелись веские основания полагать, что «Мемориал» вовлечен в финансирование экстремистских публикаций.
Общество «Мемориал» выступило с новым резким заявлением, где говорилось о том, что любые утверждения о его вовлеченности в экстремистскую деятельность – ложь, и что «Мемориал» готов защищать свои честь и достоинство в суде.
16 января 2009, после двукратной отсрочки начала судебного разбирательства (в связи с неявкой ответчика), Дзержинский районный суд приступил к рассмотрению жалобы адвоката И.Ю.Павлова. На первом же заседании выяснилось, что следователь Калганов обосновывает свое решение провести в НИЦ «Мемориал» обыск оперативными данными наружного наблюдения за офисом НИЦ: якобы оперативники, осуществлявшие наблюдение, дважды зафиксировали визиты в «Мемориал» бывшего главного редактора газеты «Новый Петербург» А.В.Андреева. На этом основании Калганов сделал вывод о том, что Андреев мог спрятать в «Мемориале» документы, интересующие следствие.
В ходе дальнейшего разбирательства, 19 и 20 января, обсуждались процессуальные нарушения, допущенные следователем в ходе обыска – главным образом, недопущение в помещение, где проводился обыск, адвоката И.Т.Габуния, который был вызван сотрудниками НИЦ, находившимися снаружи, для оказания правовой помощи.
20 января судья А.Т.Шибаков вынес постановление, согласно которому обыск 4 декабря 2008 года в офисе НИЦ «Мемориал» признается незаконным, поскольку в ходе его было существенно нарушено право «Мемориала» на помощь адвоката. Соответственно, все материалы, изъятые в ходе незаконного обыска, должны быть возвращены их владельцу – санкт-петербургскому Научно-информационному Центру «Мемориал».
Просьбу адвоката признать необоснованным само постановление об обыске суд отклонил.
21 января прокуратура подала в городской суд Санкт-Петербурга кассационную жалобу на решение Дзержинского районного суда.
О принятии жалобы городским судом и дате кассационного рассмотрения дела нам пока ничего не известно.
09 January 2009
'Namedni': Revealing present-day Russia as a museum 'full of Soviet antiquities'
The 8 January 2009 issue of Transitions Online (www.tol.cz) features an article on the first installment of a four-volume printed companion to the television documentary series, Namedni 1961-2003: Our Era, which began airing on NTV in 1993.Now the situation is quite different. Pieces of what seemed gone for good are coming back to our lives. 'The first generation that did not witness the USSR is entering adult life,' Parfyovnov writes in his foreword. Yet this new life, 'like a museum, is full of Soviet antiquities.''People celebrate holidays, serve in the army, choose their authorities, watch TV, sell natural gas, obtain an education, support sports teams, spend time in hospitals, sing the national anthem, and threaten foreign nations in a Soviet way.'This notion is what gives the first volume of Namedni a special value, making it something more than just a translation of the TV show into another medium, an opportunity to look again at the recent past and ponder why Russians are so unwilling to get rid of many of their old habits and attitudes.
07 January 2009
A lecture by Hryhorii Kas'ianov on the political context of scholarship in Ukraine
First published on Polit.ru
Национализация истории в Украине
Лекция Георгия Касьянова
From Polit.ru: "Мы публикуем полную расшифровку лекции доктора исторических наук, заведующего отделом новейшей истории и политики Национальной Академии Наук Украины, профессора Киево-Могилянской академии Георгия Касьянова, прочитанной 13 ноября 2008 года в клубе — литературном кафе Bilingua в рамках проекта «Публичные лекции Полит.ру». Лекция продолжила тему исторической памяти и исторической политики."
Георгий Владимирович Касьянов родился в 1961 г. Закончил Киевский государственный педагогический институт (1983), аспирантуру Института истории Украины. Доктор исторических наук (1993). Стажировался в Гарварде и Кембридже, Лондонском и Хельсинкском университетах, Университете Монаша (Мельбурн, Австралия). Автор книг «Українська iнтелігенція 1920-30-х років: соціальний портрет та історична доля» (1992), «Українська інтелігенція на рубежі XIX-XX ст.: Соціально-політичний портрет» (1993), «Iсторiя України: нове бачення» (1996), «Незгодні: українська інтелігенція в русі опору 1960-80-х років» (1995), «Теорії нації та націоналізму (1999), «До питання по iдеологiю ОУН» (2003), «Украина 1991 - 2007. Очерки новейшей истории» (2008). Соавтор ряда коллективных трудов по истории Украины.
Текст лекции
Я последние несколько лет занимаюсь способами переписывания истории на постсоветском пространстве. Главное, о чем я хочу поговорить, – это процесс национализации или, как его еще называют, приватизации истории. Содержание этого процесса заключается в следующем. Ранее общая история отделяется в сепаратную и превращается в национальную историю, которая вступает в конфронтацию с общей историей. Этот процесс продолжается уже почти 20 лет в Украине. Сначала я дам ретроспективу, а потом поговорю о внутренних составляющих. О том, как это выглядит методологически, теоретически и какие встречаются наиболее экстремальные проявления этого процесса. Итак. Происходило это в Украине по, более или менее стандартному сценарию. Но сразу скажу, что национализация истории в Украине – это скорее возвращение к стандартным интерпретационным схемам конца XIX – начала XX вв. Считалось даже хорошим тоном у историков писать в предисловиях к своим работам, что «мы стоим на твердом фундаменте школы Грушевского». Очень важный момент в этом сепарировании своей истории от ранее общей, общесоветской, заключается в том, что это была схема реверсивной истории. Стандартная схема реверсивной истории предполагает проекцию настоящего положения дел в прошлое. Интересно, что это обозначилось и в самой логике обращения к историческому материалу. Пересмотр и переписывание своей истории начались, конечно же, со сталинизма, потом перешли к периоду украинской революции 1917-1921 гг., потом - к дореволюционному периоду, к казачеству и к Киевской Руси. Таким образом, была восстановлена (или заново построена) линейная история Украины в ее суверенном варианте. Важной составляющей процесса с 1980-х гг. было то, что он был очень четко увязан с политической конъюнктурой. Национал-демократическая интеллигенция была ферментом этого процесса. Она начала отделение, точнее, эмансипацию украинской истории. Ведь при СССР не было истории Украины. Была история УССР в качестве «краеведческого» курса.
В 1989-1990-х гг. история стала использоваться как политический аргумент. В 1990-м году был пик уничтожения памятников Ленину, демонстраций, связанных с историей, прежде всего, с советской. В 1990 праздновалась годовщина Запорожской Сечи, мероприятия сопровождались колоссальным антикоммунистическим подъемом. История была аргументом в дискредитации правящей партии и в обосновании претензий УССР на большую автономию и суверенитет. Активно используются исторические аргументы, чтобы показать обособленность Украины от общего пространства. Именно в этот момент начинают разрабатываться концепции, которые имели националистическое содержание и потом вполне комфортно вошли в курсы истории и официальную идеологию. На рубеже 90-х гг. произошла окончательная суверенизация истории. Через неделю после принятия Декларации о суверенитете УССР, в июле 90-го года, с благословения Политбюро ЦК КПУ была принята программа развития исторических знаний и изучения и пропаганды истории УССР. Это был очень интересный микс идей, стандартных форм, позаимствованных из диаспорной историографии, которую до этого называли «буржуазно-националистической», и так называемых марксистских форм. С этого момента история Украины становится самостоятельной и как предмет исследований, и как предмет изучения в школах.
Тут Украина стала независимым государством, и историки приступили к созданию «официальной версии истории». Процесс развивался по стандартной непритязательной логике. Здесь можно выделить следующие компоненты. Первое – возвращение к столпам народнической историографии конца XIX-го века. Второе – массовый наплыв диаспорной историографии на Украину. Третье – создание стандартной, официальной версии истории Украины, которая с тех пор существует в неизменном виде, по крайней мере на уровне школьных программ. Этот процесс, конечно, сопровождался некоторыми экстремальными проявлениями. Например, в 93-м году пытались ввести курс «научного национализма» в вузах. Предложили этот курс бывшие преподаватели научного коммунизма и истории КПСС. Происходило достаточно формальное замещение старых структур, институций и даже портретов новыми. Был такой курьезный случай. В одном из «головных» исторических учреждений делали ремонт, красили стены и осталось пятно от портрета Ленина. И сделали потрет Грушевского и повесили на это же место. История КПСС фактически трансформировалась в нормативный курс истории Украины. На первом году обучения в вузах это обязательный курс, с такими же функциями индоктринации и воспитания «гражданского самосознания». Читают его бывшие преподаватели истории КПСС или научного коммунизма. Можно сказать, что к началу 90-х гг. процесс национализации завершился. Стандартная схема (или исторический канон) существует и представляет собой набор не очень интересных интерпретационных и познавательных форм, о которых я бы хотел сейчас сказать.
Прежде всего, стоит обратить внимание на методологическую сущность национального канона. Он по определению должен быть телеологическим. Тут никаких особых проблем не было, поскольку в сознании историков существовала формационная телеология из того варианта марксизма, который практиковался в СССР. Телеология была бы нефункциональной без довольно радикального варианта эссенциализма, предполагающего наличие некоей трансцедентной идеи нации, которую историкам нужно лишь правильно «охватить», для чего требуются «правильные» понятия и категории.
Соответственно, в рамках этого канона, когда возникает вопрос об отсутствии государственности (или нации) в течение тысячелетий, задачей историка становится не объяснить то, почему нация или «ее» государство есть, ведь она существует постоянно, вне времени, а объяснить, почему ее иногда нет. И тогда в научный инструментарий вводятся такие понятия, как «национальное возрождение».
И это приводит нас к следующей очень важной черте национального исторического канона. В его риторике преобладают не научные формулы, а метафоры и идеологемы. «Национальное возрождение» - это классический пример инсталляции метафоры в научный язык. В 1990-е годы это произошло абсолютно безболезненно: и в преподавании, и в научных исследованиях идеологическая метафора, продукт «национального проекта» XIX века, замечательно прижилась как одно из центральных понятий, объясняющих «наличие отсутствия» нации и национальной государственности и компенсирующих моменты прерывности в заведомо непрерывной истории существования той самой нации. И теперь в школьных программах есть отдельная глава, посвященная «национальному возрождению», а в системе высшего исторического образования существует даже такой специальный курс.
Еще одна важная черта канона – это этноцентричность, культурная и этническая эксклюзивность. В такой стандартной схеме главным актором является своя нация. Все остальные либо отсутствуют, либо игнорируются. Иногда, когда необходимо присутствие другой нации, она служит либо фоном, либо антитезой своей нации, которая мешает своей нации реализовать свою сущность. В таком варианте история Украины – это история этнических украинцев. При всей комфортности такого подхода для проповедников упомянутого канона, все же постоянно возникает некое неудобство. Для внешнего наблюдателя всегда возникает проблема того, кто же такие «этнические украинцы». Ведь универсального критерия, подходящего под «украинский миллениум», не существует, — как найти этнических украинцев, к примеру, в Киевской Руси?
Еще одна важная черта – это линейность и абсолютизация непрерывности собственной нации. В более радикальном варианте предполагается, что украинская нация существовала всегда, по крайней мере, в рамках обозримой и описываемой истории. В более мягком – она существует с перерывами. Но эта прерывность перечеркивается тем, что автохтонный народ (украинцы) существовал всегда. А государство – не всегда. И, конечно, очень важная черта – это стремление удлинить свою историю. Наиболее радикальная форма, которая стала популярна в последнее время, – это обращение к Трипольской культуре. В некоторых вариантах, правда, не связанных с профессиональным историописанием, украинцы представлены как арии или даже как некие библейские народы.
Еще одна черта – это навязчивое стремление позиционировать себя в дихотомии «Восток-Запад». Хотя к Западу историки, исповедующие стандартный канон национализированной истории, относятся достаточно подозрительно, неотъемлемой чертой любого утверждения здесь является «европейскость» украинской нации. Тут возможны варианты. Например, «европейскость» подтверждается некоей извечной демократичностью украинской нации. Демократичность здесь – это, например, вечевой строй, казацкая христианская республика, первая в истории всего мира Конституция. Итак, размещение своей нации между Востоком и Западом с уклоном на Запад и с недоверием к нему является очень важной чертой канона национализированной историографии.
Как все это функционирует? Достаточно просто. Сама логика существования нового национального или «национализирующего» государства предполагает спрос на такую схему истории. Это существует в школьных и вузовских курсах. В рамках этой схемы работают вполне уважаемые историки, имеющие хороший статус.
Но в последние лет десять стандартная схема подвергается серьезным атакам, размыванию со стороны тех же украинских историков, часть которых не удовлетворяет интеллектуальная скромность этого канона. Они хотят чего-то большего. Поразительно, что прямых дискуссий не происходит. Разве что в 93-м году, когда был круглый стол во Львове о проблемах формирования украинской власти. Больше открытых дискуссий не было. Канонический дискурс функционирует в рамках официальной схемы истории, неканонический существует самостоятельно. И сам, кстати говоря, институционализируется в журналах, институтах и т. д.
Следующая тема - национальный нарратив и политика истории. Политика истории – понятие относительно новое для украинской историографии. В 90-е годы политики истории как таковой еще не было. Она возникла как бы сама собой. Была своя логика в этом процессе – историки сами, без каких-то указаний, поняли, что им делать. И делали. Это началось еще при Кучме. Но тогда это имело тогда чисто практический характер, поскольку Кучма интересовался историей для своих текущих интересов. С 2005-го года началось более активное использование истории в государственной политике и политике вообще. Конечно, предвестником был 2003-й год, когда возникли очень острые дискуссии с поляками по поводу Волынской резни. Тогда же начались интересные вещи. Институт стратегических исследований при президенте Украины издал брошюру, которая в год России и Украины выглядела очень комично. Там фактически на основе исторического материала говорилось, что Россия – это враг Украины, что Россия лишила Украину государственности в XVII веке. При этом на государственном уровне отмечалась годовщина Переяславской Рады.
В брошюре содержались настоящие терминологические перлы о том, что Богдан Хмельницкий построил парламентскую республику, ввел президентскую форму правления, бездефицитный бюджет и т. д. – заметим, что избыток анахронизмов также является отличительной чертой канона национализированной истории.
На 2003-й год приходится скандал по поводу учебников, когда вице-премьер российского правительства предложила взаимно пересмотреть учебники и убрать оттуда ксенофобские моменты. В Украине часть историков и общественных деятелей решили, что это попытка России переписать украинские учебники. У меня лично требовали подписать открытое письмо протеста. Я отказался, поскольку не знал сути предложений. Потом это все как-то успокоилось. Но 2005-й год знаменует собой активизацию политики истории со стороны власть имущих. Здесь Вторая мировая война, Голодомор. Сейчас видна инсталляция Голодомора практически как формы гражданской религии для части общества. Идет масштабный проект по созданию системы символов, памятных мест, общественных реакций и т.д. Идет как международная кампания, так и внутри Украины. Одна только Книга Памяти чего стоит! Это колоссальный проект! Конечно, надо упомянуть о создании института национальной памяти.
Последствия активизации политики памяти очевидны. Это некоторые проблемы с Польшей и Россией, где в свою очередь наблюдается серьезное обострение синдрома исторической памяти — как на уровне высшей власти, так и на уровне общества. Идет война историй и репрезентаций историй с обеих сторон. Причем, с обеих сторон война несправедливая. Историки попали в необычную ситуацию. Раньше можно было высказывать абсолютно любые точки зрения о любом историческом моменте. Сейчас в Украине вас тоже никто не будет преследовать за публичные высказывания, не совпадающие с официальной политикой истории. Но силовое поле вокруг этого есть. Когда моим коллегам и мне приходится высказывать соображения по поводу Голодомора и политики памяти, нас часто спрашивают: «А вы не боитесь?» Пока мы не боимся. Но осадок есть. Есть еще один важный тезис. Политика памяти в Украине не является системной. Она очень спонтанна. Она связана со вспышками текущих политических потребностей и с памятными датами. Вот пройдет 75-я годовщина голода 32-33-го гг. - и все значительно успокоится. Системной политики памяти пока нет, несмотря на создание института политики памяти. Собственно, все. Спасибо.
Национализация истории в Украине
Лекция Георгия Касьянова
From Polit.ru: "Мы публикуем полную расшифровку лекции доктора исторических наук, заведующего отделом новейшей истории и политики Национальной Академии Наук Украины, профессора Киево-Могилянской академии Георгия Касьянова, прочитанной 13 ноября 2008 года в клубе — литературном кафе Bilingua в рамках проекта «Публичные лекции Полит.ру». Лекция продолжила тему исторической памяти и исторической политики."
Георгий Владимирович Касьянов родился в 1961 г. Закончил Киевский государственный педагогический институт (1983), аспирантуру Института истории Украины. Доктор исторических наук (1993). Стажировался в Гарварде и Кембридже, Лондонском и Хельсинкском университетах, Университете Монаша (Мельбурн, Австралия). Автор книг «Українська iнтелігенція 1920-30-х років: соціальний портрет та історична доля» (1992), «Українська інтелігенція на рубежі XIX-XX ст.: Соціально-політичний портрет» (1993), «Iсторiя України: нове бачення» (1996), «Незгодні: українська інтелігенція в русі опору 1960-80-х років» (1995), «Теорії нації та націоналізму (1999), «До питання по iдеологiю ОУН» (2003), «Украина 1991 - 2007. Очерки новейшей истории» (2008). Соавтор ряда коллективных трудов по истории Украины.
Текст лекции
Я последние несколько лет занимаюсь способами переписывания истории на постсоветском пространстве. Главное, о чем я хочу поговорить, – это процесс национализации или, как его еще называют, приватизации истории. Содержание этого процесса заключается в следующем. Ранее общая история отделяется в сепаратную и превращается в национальную историю, которая вступает в конфронтацию с общей историей. Этот процесс продолжается уже почти 20 лет в Украине. Сначала я дам ретроспективу, а потом поговорю о внутренних составляющих. О том, как это выглядит методологически, теоретически и какие встречаются наиболее экстремальные проявления этого процесса. Итак. Происходило это в Украине по, более или менее стандартному сценарию. Но сразу скажу, что национализация истории в Украине – это скорее возвращение к стандартным интерпретационным схемам конца XIX – начала XX вв. Считалось даже хорошим тоном у историков писать в предисловиях к своим работам, что «мы стоим на твердом фундаменте школы Грушевского». Очень важный момент в этом сепарировании своей истории от ранее общей, общесоветской, заключается в том, что это была схема реверсивной истории. Стандартная схема реверсивной истории предполагает проекцию настоящего положения дел в прошлое. Интересно, что это обозначилось и в самой логике обращения к историческому материалу. Пересмотр и переписывание своей истории начались, конечно же, со сталинизма, потом перешли к периоду украинской революции 1917-1921 гг., потом - к дореволюционному периоду, к казачеству и к Киевской Руси. Таким образом, была восстановлена (или заново построена) линейная история Украины в ее суверенном варианте. Важной составляющей процесса с 1980-х гг. было то, что он был очень четко увязан с политической конъюнктурой. Национал-демократическая интеллигенция была ферментом этого процесса. Она начала отделение, точнее, эмансипацию украинской истории. Ведь при СССР не было истории Украины. Была история УССР в качестве «краеведческого» курса.
В 1989-1990-х гг. история стала использоваться как политический аргумент. В 1990-м году был пик уничтожения памятников Ленину, демонстраций, связанных с историей, прежде всего, с советской. В 1990 праздновалась годовщина Запорожской Сечи, мероприятия сопровождались колоссальным антикоммунистическим подъемом. История была аргументом в дискредитации правящей партии и в обосновании претензий УССР на большую автономию и суверенитет. Активно используются исторические аргументы, чтобы показать обособленность Украины от общего пространства. Именно в этот момент начинают разрабатываться концепции, которые имели националистическое содержание и потом вполне комфортно вошли в курсы истории и официальную идеологию. На рубеже 90-х гг. произошла окончательная суверенизация истории. Через неделю после принятия Декларации о суверенитете УССР, в июле 90-го года, с благословения Политбюро ЦК КПУ была принята программа развития исторических знаний и изучения и пропаганды истории УССР. Это был очень интересный микс идей, стандартных форм, позаимствованных из диаспорной историографии, которую до этого называли «буржуазно-националистической», и так называемых марксистских форм. С этого момента история Украины становится самостоятельной и как предмет исследований, и как предмет изучения в школах.
Тут Украина стала независимым государством, и историки приступили к созданию «официальной версии истории». Процесс развивался по стандартной непритязательной логике. Здесь можно выделить следующие компоненты. Первое – возвращение к столпам народнической историографии конца XIX-го века. Второе – массовый наплыв диаспорной историографии на Украину. Третье – создание стандартной, официальной версии истории Украины, которая с тех пор существует в неизменном виде, по крайней мере на уровне школьных программ. Этот процесс, конечно, сопровождался некоторыми экстремальными проявлениями. Например, в 93-м году пытались ввести курс «научного национализма» в вузах. Предложили этот курс бывшие преподаватели научного коммунизма и истории КПСС. Происходило достаточно формальное замещение старых структур, институций и даже портретов новыми. Был такой курьезный случай. В одном из «головных» исторических учреждений делали ремонт, красили стены и осталось пятно от портрета Ленина. И сделали потрет Грушевского и повесили на это же место. История КПСС фактически трансформировалась в нормативный курс истории Украины. На первом году обучения в вузах это обязательный курс, с такими же функциями индоктринации и воспитания «гражданского самосознания». Читают его бывшие преподаватели истории КПСС или научного коммунизма. Можно сказать, что к началу 90-х гг. процесс национализации завершился. Стандартная схема (или исторический канон) существует и представляет собой набор не очень интересных интерпретационных и познавательных форм, о которых я бы хотел сейчас сказать.
Прежде всего, стоит обратить внимание на методологическую сущность национального канона. Он по определению должен быть телеологическим. Тут никаких особых проблем не было, поскольку в сознании историков существовала формационная телеология из того варианта марксизма, который практиковался в СССР. Телеология была бы нефункциональной без довольно радикального варианта эссенциализма, предполагающего наличие некоей трансцедентной идеи нации, которую историкам нужно лишь правильно «охватить», для чего требуются «правильные» понятия и категории.
Соответственно, в рамках этого канона, когда возникает вопрос об отсутствии государственности (или нации) в течение тысячелетий, задачей историка становится не объяснить то, почему нация или «ее» государство есть, ведь она существует постоянно, вне времени, а объяснить, почему ее иногда нет. И тогда в научный инструментарий вводятся такие понятия, как «национальное возрождение».
И это приводит нас к следующей очень важной черте национального исторического канона. В его риторике преобладают не научные формулы, а метафоры и идеологемы. «Национальное возрождение» - это классический пример инсталляции метафоры в научный язык. В 1990-е годы это произошло абсолютно безболезненно: и в преподавании, и в научных исследованиях идеологическая метафора, продукт «национального проекта» XIX века, замечательно прижилась как одно из центральных понятий, объясняющих «наличие отсутствия» нации и национальной государственности и компенсирующих моменты прерывности в заведомо непрерывной истории существования той самой нации. И теперь в школьных программах есть отдельная глава, посвященная «национальному возрождению», а в системе высшего исторического образования существует даже такой специальный курс.
Еще одна важная черта канона – это этноцентричность, культурная и этническая эксклюзивность. В такой стандартной схеме главным актором является своя нация. Все остальные либо отсутствуют, либо игнорируются. Иногда, когда необходимо присутствие другой нации, она служит либо фоном, либо антитезой своей нации, которая мешает своей нации реализовать свою сущность. В таком варианте история Украины – это история этнических украинцев. При всей комфортности такого подхода для проповедников упомянутого канона, все же постоянно возникает некое неудобство. Для внешнего наблюдателя всегда возникает проблема того, кто же такие «этнические украинцы». Ведь универсального критерия, подходящего под «украинский миллениум», не существует, — как найти этнических украинцев, к примеру, в Киевской Руси?
Еще одна важная черта – это линейность и абсолютизация непрерывности собственной нации. В более радикальном варианте предполагается, что украинская нация существовала всегда, по крайней мере, в рамках обозримой и описываемой истории. В более мягком – она существует с перерывами. Но эта прерывность перечеркивается тем, что автохтонный народ (украинцы) существовал всегда. А государство – не всегда. И, конечно, очень важная черта – это стремление удлинить свою историю. Наиболее радикальная форма, которая стала популярна в последнее время, – это обращение к Трипольской культуре. В некоторых вариантах, правда, не связанных с профессиональным историописанием, украинцы представлены как арии или даже как некие библейские народы.
Еще одна черта – это навязчивое стремление позиционировать себя в дихотомии «Восток-Запад». Хотя к Западу историки, исповедующие стандартный канон национализированной истории, относятся достаточно подозрительно, неотъемлемой чертой любого утверждения здесь является «европейскость» украинской нации. Тут возможны варианты. Например, «европейскость» подтверждается некоей извечной демократичностью украинской нации. Демократичность здесь – это, например, вечевой строй, казацкая христианская республика, первая в истории всего мира Конституция. Итак, размещение своей нации между Востоком и Западом с уклоном на Запад и с недоверием к нему является очень важной чертой канона национализированной историографии.
Как все это функционирует? Достаточно просто. Сама логика существования нового национального или «национализирующего» государства предполагает спрос на такую схему истории. Это существует в школьных и вузовских курсах. В рамках этой схемы работают вполне уважаемые историки, имеющие хороший статус.
Но в последние лет десять стандартная схема подвергается серьезным атакам, размыванию со стороны тех же украинских историков, часть которых не удовлетворяет интеллектуальная скромность этого канона. Они хотят чего-то большего. Поразительно, что прямых дискуссий не происходит. Разве что в 93-м году, когда был круглый стол во Львове о проблемах формирования украинской власти. Больше открытых дискуссий не было. Канонический дискурс функционирует в рамках официальной схемы истории, неканонический существует самостоятельно. И сам, кстати говоря, институционализируется в журналах, институтах и т. д.
Следующая тема - национальный нарратив и политика истории. Политика истории – понятие относительно новое для украинской историографии. В 90-е годы политики истории как таковой еще не было. Она возникла как бы сама собой. Была своя логика в этом процессе – историки сами, без каких-то указаний, поняли, что им делать. И делали. Это началось еще при Кучме. Но тогда это имело тогда чисто практический характер, поскольку Кучма интересовался историей для своих текущих интересов. С 2005-го года началось более активное использование истории в государственной политике и политике вообще. Конечно, предвестником был 2003-й год, когда возникли очень острые дискуссии с поляками по поводу Волынской резни. Тогда же начались интересные вещи. Институт стратегических исследований при президенте Украины издал брошюру, которая в год России и Украины выглядела очень комично. Там фактически на основе исторического материала говорилось, что Россия – это враг Украины, что Россия лишила Украину государственности в XVII веке. При этом на государственном уровне отмечалась годовщина Переяславской Рады.
В брошюре содержались настоящие терминологические перлы о том, что Богдан Хмельницкий построил парламентскую республику, ввел президентскую форму правления, бездефицитный бюджет и т. д. – заметим, что избыток анахронизмов также является отличительной чертой канона национализированной истории.
На 2003-й год приходится скандал по поводу учебников, когда вице-премьер российского правительства предложила взаимно пересмотреть учебники и убрать оттуда ксенофобские моменты. В Украине часть историков и общественных деятелей решили, что это попытка России переписать украинские учебники. У меня лично требовали подписать открытое письмо протеста. Я отказался, поскольку не знал сути предложений. Потом это все как-то успокоилось. Но 2005-й год знаменует собой активизацию политики истории со стороны власть имущих. Здесь Вторая мировая война, Голодомор. Сейчас видна инсталляция Голодомора практически как формы гражданской религии для части общества. Идет масштабный проект по созданию системы символов, памятных мест, общественных реакций и т.д. Идет как международная кампания, так и внутри Украины. Одна только Книга Памяти чего стоит! Это колоссальный проект! Конечно, надо упомянуть о создании института национальной памяти.
Последствия активизации политики памяти очевидны. Это некоторые проблемы с Польшей и Россией, где в свою очередь наблюдается серьезное обострение синдрома исторической памяти — как на уровне высшей власти, так и на уровне общества. Идет война историй и репрезентаций историй с обеих сторон. Причем, с обеих сторон война несправедливая. Историки попали в необычную ситуацию. Раньше можно было высказывать абсолютно любые точки зрения о любом историческом моменте. Сейчас в Украине вас тоже никто не будет преследовать за публичные высказывания, не совпадающие с официальной политикой истории. Но силовое поле вокруг этого есть. Когда моим коллегам и мне приходится высказывать соображения по поводу Голодомора и политики памяти, нас часто спрашивают: «А вы не боитесь?» Пока мы не боимся. Но осадок есть. Есть еще один важный тезис. Политика памяти в Украине не является системной. Она очень спонтанна. Она связана со вспышками текущих политических потребностей и с памятными датами. Вот пройдет 75-я годовщина голода 32-33-го гг. - и все значительно успокоится. Системной политики памяти пока нет, несмотря на создание института политики памяти. Собственно, все. Спасибо.
01 January 2009
Arseny Roginsky on the memory of Stalinism
Published on open Democracy News Analysis
The Embrace of Stalinism16 December 2008
The memory of Stalinism in contemporary Russia raises problems which are painful and sensitive. There is a vast amount of pro-Stalinist literature on the bookstalls: fiction, journalism and pseudo-history. In sociological surveys, Stalin invariably features among the first three "most prominent figures of all times". In the new school history textbooks, Stalinist policy is interpreted in a spirit of justification.
There are also hundreds of crucial volumes of documents, scholarly articles and monographs on Stalinism. The achievements of these historians and archivists is unquestionable. But if they do have any influence on the mass consciousness, it is too weak. The means of disseminating the information have not been there, and nor in recent years has the political will. However, the deepest problem lies in the current state of our national historical memory of Stalinism.
I should explain what I mean here by historical memory, and Stalinism. Historical memory is the retrospective aspect of collective consciousness. It informs our collective identity through our selection of the past we find significant. The past, real or imaginary, is the material with which it works: it sorts through the facts and systemizes them, selecting those which it is prepared to present as belonging to the genealogy of its identity.
Stalinism is a system of state rule, the totality of specific political practices of the Stalinist leadership. Throughout the duration of this system, a number of characteristic features were preserved. But its generic feature (which arose from the very beginning of Bolshevist rule and did not disappear with Stalin's death) is terror as a universal instrument for solving any political and social tasks. It was state violence and terror that made possible the centralization of rule, the severing of regional ties, high vertical mobility; the harsh introduction of an ideology which could be easily modified, a large army of subjects of slave labor, and many other things.
Thus, the memory of Stalinism is primarily the memory of state terror as the defining feature of the age. It is also what links it in so many respects with today.
Victims, not crimes
Is that really what the memory of Stalinism means in today's Russia? I'd like to say a few words about the key features of this memory today. Firstly, the memory of Stalinism in Russia is almost always the memory of victims. Victims, not crimes. As the memory of crimes it does not register, as there is no consensus on this.
To a great extent this is because popular consciousness has nothing to hold onto from a legal point of view. The state has produced no legal document which recognizes state terror as a crime. The two lines in the preamble to the 1991 law on the rehabilitation of victims is clearly insufficient. There are no legal decisions that inspire any confidence - and there have not been any trials against participants of the Stalinist terror in the new Russia, not a single one.
There are other reasons too.
We killed our own people
When popular consciousness has to come to terms with historical tragedies, it does so by assigning roles of Good and Evil. People identify themselves with one of the roles. It is easier to identify oneself with Good, i.e. with an innocent victim, or better still with a heroic battle against Evil.
Incidentally, this is why our Eastern European neighbors, from Ukraine to Poland and the Baltic States have no serious problems with coming to terms with the Soviet period of history, while in Russia, people identify themselves with victims or fighters, or with both at the same time. Whether or not this has anything to do with history is quite another matter - we're talking about memory, not knowledge.
It is even possible to identify oneself with Evil, as the Germans did (not without help from the outside), in order to distance oneself from this evil: "Yes, unfortunately we did that, but we're not like than anymore and we'll never be like that again".
But what can we do, living in Russia?
In the Soviet terror, it is very difficult to distinguish the executioners from the victims. For example, secretaries of regional committee in August 1937 all wrote death sentences by the bundle, but by November 1938 half of them had already been shot themselves.
In national, and particularly regional memory, the "executioners" - for example, the regional committee secretaries of 1937 - are not unambiguously evil: yes, they signed execution warrants, but they also organized the construction of kindergartens and hospitals, and went to workers' cafeterias personally to test the food, while their subsequent fate is worthy of sympathy.
And one more thing: unlike the Nazis, who mainly killed "foreigners": Poles, Russians, and German Jews (who were not quite their "own" people), we mainly killed our own people, and our consciousness refuses to accept this fact.
In remembering the terror, we are incapable of assigning the main roles, incapable of putting the pronouns "we" and "they" in their places. This inability to assign evil is the main thing that prevents us from being able to embrace the memory of the terror properly. This makes it far more traumatic. It is one of the main reasons why we push it to the edge of our historical memory.
The search for a Great Russia
At a certain level, that of personal recollections, the terror is also a passing memory. There are still witnesses, but they are the last of their kind, and they are dying, taking with them the personal memories and experiences.
This leads on to my next point: memory as recollection is succeeded by memory as a selection of collective images of the past. These are no longer formed by personal, and not even family memories, but by various socio-cultural means. One significant element in determining this is the politics of history, ie the attempts of the political elite to form an image of the past that suits it.
Since the 1990s those in political power have been looking to the past to justify their own legitimacy. But if the government craved legitimacy after the collapse of the USSR, people craved identity. And both the government and the population looked for a way to make up for these in the image of a Great Russia, of which present-day Russia is the successor. The images of the "bright past", which the government proposed in the 1990s - Stolypin, Peter the Great and so on - were not accepted by the population: they are too remote, not closely enough related to the present day. Gradually and insidiously, the concept of Great Russia [5] came to mean the Soviet period as well, particularly the Stalinist era.
The post-Yeltsin leadership saw that people were ready for another reconstruction of the past, and made full use of it. I do not mean to say that the government of the first decade of the 21st century intended to rehabilitate Stalin. It just wants to offer its fellow citizens the notion of a great country, one which is timelessly great, one which overcomes all ordeals with honor. The image of a happy and glorious past was needed to consolidate the population, to restore the continuity of the authority of state power, to strengthen its own "vertical" etc. But whatever the intention, against the background of the newly arisen panorama of a great power, which as ever is "surrounded by a ring of enemies", the whiskered profile of the great leader showed through. This result was inevitable and predictable.
The two images of the Stalinist era were in harsh contradiction. There was that of Stalinism, of a criminal regime responsible for decades of state terror. And there was that of an era of glorious victories and great achievements. Above all, of course, there was the image of the main victory -victory in the Great Patriotic War.
Conflicting memories of the Great Patriotic War
The memory of Stalinism and the memory of the war. The memory of the war became the foundation on which national self-identification was re-organized. A great deal has been written on this topic. I would only note one thing: what is currently called the memory of the war does not quite correspond to its name. The memory of the hardships of the war, of everyday life, of 1941, of imprisonment, evacuation, and the victories of war - this memory was extremely anti-Stalinist in the Khrushchev era. It was organically intertwined with the memory of the terror.
Today the memory of the war has been replaced by the memory of Victory. This change began in the mid-1960s. At the end of the 1960s, the memory of the terror was banned - for a whole 20 years! By the time this changed, there were virtually no soldiers left, and there was no one left to correct the collective stereotype with their personal recollections.
The memory of victory without the memory of the price of victory cannot, of course, be anti-Stalinist. So it does not fit in well with the memory of the terror. To simplify drastically, this conflict of memories goes like this: if state terror was a crime, then who was the criminal? The state? Stalin as the head of state? But we won the war against Absolute Evil, and so we were not the subjects of a criminal regime, but a great country, the embodiment of everything good in the world. It was under the rule of Stalin that we overcame Hitler. Victory means the Stalinist era, and the terror means the Stalinist era. It is impossible to reconcile these two images of the past, except by rejecting one of them, or at least making serious corrections to it.
And this is what happened - the memory of the terror receded. It has not disappeared completely, but it has been pushed to the periphery of people's consciousness.
Monuments
Under the circumstances, it is surprising that the memory of the terror has survived at all, that it has not become a Great National Taboo, but that it is still alive and evolving. Let us briefly review the means whereby we have managed to hold onto this memory.
The first and most obvious sign of the memory of historical events is the monuments. Contrary to popular opinion, there are a lot of monuments and signs in commemoration of the Stalinist terror in Russia - over 800. They were not erected by central government, but through the efforts of the community and local administration. Federal power has played almost no part in bringing this about. It has not been seen as a priority by the state. There has probably also been a certain unwillingness on their part further to legitimize this painful subject.
All of these sculptures, chapels, crosses and memorial stones immortalize the memory of victims. But there is no image of the crime, or the criminals associated with this memory. There are victims - either of a natural disaster, or of some other catastrophe, the sources and meaning of which remains incomprehensible to the popular consciousness.
In cities, most of these monuments and signs are not in central squares, but in remote areas, where the remains of the victims are buried. At the same time, many central streets are still named after the people who were directly or indirectly involved in the terror. The combination of present-day urban toponymics inherited from the Soviet era, while the memory of the victims is relegated to the outskirts - this is a clear image of the state of historical memory on Stalinism in Russia.
Books of memory
Books of memory [6] are one reference point about the memory of Stalinism. These books [7], published in the majority of Russian regions, form a library of almost 300 volumes. They contain a total of over one and a half million names of people who were executed, sentenced to imprisonment in camps, or deported. This is a serious achievement, especially if we recall the difficulties in accessing many of our archives which contain materials about the terror.
However, these books do almost nothing for the formation of national memory. Firstly, they are regional books, and the contents of each one individually do not form the image of a national catastrophe, but rather a picture of a "local" disaster. The regional compartmentalization is matched by methodological discrepancies: each book of memory has its own sources, its own principles of selection, its own size and format for presentation of biographical information. This is because there is no common state program for publishing books of memory. The federal government also balks from its duty here.
Secondly, these memories are hardly a public matter: only a small number of copies are printed, and they are not even always received by regional libraries.
Memorial has posted a database on the Internet which unites the data base of the books of memory, supplemented by data from the Russian Interior Ministry, and also from Memorial itself. Here there are over 2,700,000 names. In comparison with the scale of the Soviet terror, this is a very small figure, and if work continues at this rate it will take several decades to compile a complete list if work.
Museums of terror
Museums [8]. Here things are also not as bad as one might expect. True, Russia still no national Museum of state terror which could play an important role in crystalising the image of the terror in popular consciousness. There are fewer than ten local museums dedicated to the subject of the terror. But still, according to our information, the topic features occasionally in the exhibitions, and mainly in the archives, of around 300 museums across the country (mainly regional and city museums of local studies).
However, the common problems of memory of the terror play their part here too. In the exhibitions, the theme of the camps and labor settlements are usually embedded in displays about the industrialization of the region. The repressions themselves - arrests, sentences, shootings - are generally consigned to biographical stands and window displays. On the whole, the terror is represented in a very fragmented way, and only included in the history of the country in a provisional way.
Memorial places
Memorial places connected with the terror. Today these are mainly burial sites: mass graves of people shot during the Great Terror, and large camp cemeteries. But the secret surrounding the shooting was so great, and so few sources have been found on this topic, that today we only know of around 100 burial sites of people shot in 1937-1938 - less than a third of the total, according to our calculations. For example, despite much searching, it has not been possible to find even the graves of the victims of the famous "Kashketin shootings" near the Brick Factory by Vorkuta. As for camp cemeteries, we only know a few dozen of the several thousand that once existed.
In any case, the cemeteries are again only a memory of the victims.
Buildings connected with the terror in cities do not become places of memory - regional offices a d buildings of the OGPU/NKVD, prison buildings and camp offices. Industrial objects built by political prisoners also do not become places of memory - canals, railways, mines, factories, combines and houses. It would be very easy to turn them into "places of memory" - simply by hanging a memorial plaque by the entrance to the factory, or at a railway station.
Culture
Another means of furnishing popular consciousness with historical concepts and images is mass culture, primarily television. Television programs about the Stalinist era are quite numerous and diverse: glamorous pro-Stalinist kitsch such as the TV series "Stalin-life" compete with talented and conscientious screen adaptations of works by Shalamov and Solzhenitsyn. Viewers can choose their own preferred vehicles for reading the era. It would appear, alas, that the number of viewers who choose "Stalin-life" is growing, while the number who choose Shalamov is shrinking. This is inevitable. Those whose world outlook is formed by anti-Western rhetoric and endless rants by TV political analysts about this great country that is surrounded by enemies on all sides hardly need to be told which image of the past best accords with this outlook. And no amount of Shalamovs or Solzhenitsyns are going to change their minds.
School history curriculum
Finally, the most important institution for controlling collective ideas of the past is the school history curriculum. Here (and also to a significant degree in journalism and documentary television programs), the state's policy on history, unlike in many areas discussed above, is pro-active. This has the effect of making one appreciate that neglecting historical memory is not as dangerous as using history as a political tool.
In the new history textbooks, Stalinism is presented as an institutional phenomenon, even an achievement. But the terror is portrayed as a historically determined and unavoidable tool for solving state tasks. This concept does not rule out sympathy for the victims of history. But it makes it absolutely impossible to consider the criminal nature of the terror, and the perpetrator of this crime.
The intention is not to idealise Stalin. This is the natural side-effect of resolving a completely different task - that of confirming the idea of the indubitable correctness of state power. The government is higher than any moral or legal assessments. It is above the law, as it is guided by state interests that are higher than the interests of the person and society, higher than morality and law. The state is always right - at least as long as it can deal with its enemies. This idea runs through the new textbooks from beginning to end, and not only where repressions are discussed.
Conclusion: our historical memory is divided, fragmentary, passing away. It has been pushed to the periphery of popular consciousness. Those who hold onto the memory of Stalinism in the sense that we use these words are very much in the minority today. Whether or not this memory can become embedded nationwide; what information and what values need to assimilated by popular consciousness, what needs to be done here - this is the topic for another discussion. Clearly, society and the state need to work together on this. Clearly, historians have a special role in this process. They bear a special responsibility.
This paper was read at a conference on the History of Stalinism in Moscow on 5 December 2008
30 December 2008
Chicago Tribune on the Memorial affair
Russia rewriting Josef Stalin's legacy
Archives on dictator seized from human-rights group Memorial
By Alex Rodriguez, Chicago Tribune correspondent
December 17, 2008
ST. PETERSBURG, Russia — At first, the purpose behind the midday raid at a human-rights group's office here was murky. Police, some clad in masks and camouflage, cut the electricity to Memorial's offices and demanded to know if any drugs or guns were kept on the premises. Five hours later, after police had opened every computer and walked out with 11 hard drives, the reason for their visit became clear to Memorial Director Irina Flige. On the hard drives, a trove of scanned images and documents memorialized Josef Stalin's murderous reign of terror. Diagrams scrawled out by survivors detailed layouts of labor camps. There were photos of Russians executed by Stalin's secret police, wrenching accounts of survival from gulag inmates and maps showing the locations of mass graves."They knew what they were taking," Flige said. "Today, the state tries to reconstruct history to make it appear like a long chain of victories. And they want these victories to be seen as justifying Stalin's repressions."
Stalin, the brutal Soviet dictator responsible for the deaths of millions of his citizens, has been undergoing a makeover of sorts in recent years. Russian authorities have reshaped the Georgia-born dictator's image into that of a misunderstood, demonized leader who did what he had to do to mold the Soviet Union into the superpower it became. In Russian classrooms, history teachers are guided by a new, government-approved textbook, Alexander Filippov's "Modern History of Russia: 1945-2006," which hails Stalin as an efficient manager who had to resort to extreme measures to modernize the lumbering Soviet agrarian economy. There were, writes Filippov, "rational reasons behind the use of violence in order to ensure maximum efficiency."
Archives on dictator seized from human-rights group Memorial
By Alex Rodriguez, Chicago Tribune correspondent
December 17, 2008
ST. PETERSBURG, Russia — At first, the purpose behind the midday raid at a human-rights group's office here was murky. Police, some clad in masks and camouflage, cut the electricity to Memorial's offices and demanded to know if any drugs or guns were kept on the premises. Five hours later, after police had opened every computer and walked out with 11 hard drives, the reason for their visit became clear to Memorial Director Irina Flige. On the hard drives, a trove of scanned images and documents memorialized Josef Stalin's murderous reign of terror. Diagrams scrawled out by survivors detailed layouts of labor camps. There were photos of Russians executed by Stalin's secret police, wrenching accounts of survival from gulag inmates and maps showing the locations of mass graves."They knew what they were taking," Flige said. "Today, the state tries to reconstruct history to make it appear like a long chain of victories. And they want these victories to be seen as justifying Stalin's repressions."
Stalin, the brutal Soviet dictator responsible for the deaths of millions of his citizens, has been undergoing a makeover of sorts in recent years. Russian authorities have reshaped the Georgia-born dictator's image into that of a misunderstood, demonized leader who did what he had to do to mold the Soviet Union into the superpower it became. In Russian classrooms, history teachers are guided by a new, government-approved textbook, Alexander Filippov's "Modern History of Russia: 1945-2006," which hails Stalin as an efficient manager who had to resort to extreme measures to modernize the lumbering Soviet agrarian economy. There were, writes Filippov, "rational reasons behind the use of violence in order to ensure maximum efficiency."
A museum commemorating Stalin as a national hero opened in 2006 in the southern city of Volgograd. The following year, a 40-episode television drama broadcast on a state-controlled network whitewashed Stalin's crimes and portrayed him as Russia's savior. When he was president, Russian Prime Minister Vladimir Putin sought to shift the nation's focus away from Stalin's legacy of brutality. Meeting with history teachers in 2007, Putin acknowledged that Russian history "did contain some problematic pages. But so did other states' histories. "We have fewer of them than other countries, and they were less terrible than in other nations," Putin continued. "We can't allow anyone to impose a sense of guilt on us."
The battle over how Stalin should be remembered remains one of Russia's most divisive topics of debate. For many Russians, Stalin's achievements far outweigh his crimes. He is seen as the wartime leader who saved the Motherland from Nazi Germany in World War II and engineered the country's ascent as a global powerhouse.For many others, that ascent was made using millions of Russians' lives as grist. Historians estimate that Stalin's decrees led to the deaths of as many as 20 million people, either from famine, execution, incarceration in labor camps or during mass deportations. After Stalin's death, Nikita Khrushchev's rise to power included a program of de-Stalinization, which condemned Stalin's dictatorial rule and ended forced labor.In recent years, Russian authorities have made strides in rehabilitating Stalin. In 2006, nearly half of Russians polled by the Levada Center, a leading Moscow survey group, said they viewed Stalin positively, while just 29 percent perceived him negatively. When a Russian TV network conducted an online survey this summer asking who was the greatest Russian ever, Stalin was a leading contender.
Memorial's St. Petersburg branch has been researching and documenting Stalin's crimes for 20 years, building one of the world's most complete archives of one of the darkest chapters in Russia's history. These archives are now in the hands of Russian police. St. Petersburg prosecutors say they conducted the raid because they were trying to track down an article in Novy Peterburg, a local newspaper under investigation on charges of extremism. But Flige says Memorial has no connection at all with the newspaper. The archives include information and images that Flige says play an invaluable role in preserving the historical record of the Stalin era, including databases recording the names and biographical data of thousands of Stalin's victims.Flige says she does not know when she will get the archives back, or what condition they will be in when they are returned. "They could damage them, either deliberately or by accident," she said.
The raid occurred Dec. 4, a day before Flige was slated to join leading historians and academics at a conference in Moscow about Stalin's place in Russian history. "The way we see it, the raid was a kind of greeting card from the authorities ahead of the conference," she said. Flige says the raid reflects a government bent on remaking history so Russians believe "all of the difficulties of the past were needed for the glory of Russia." That worries Elizaveta Delibash, a gulag survivor, who says too many Russians have acquiesced to the government's version of history. "There's a large part of society that simply doesn't know Russian history," says Delibash, 80. "So the work of Memorial is very important to let people know what really happened. The problem is that the authorities fully understand this."
Gleb Pavlovskii attacks the Memorial Society together with the police: Pavlovskii's essay and the commentary of Radio Liberty
Плохо с памятью – плохо с политикой
Сегодня политика памяти в Европе, Америке и Азии превращается в эквивалент идеологических войн прошлого. Проблема с политикой памяти в России состоит в том, что ее нет, и это отсутствие уже стало важным спектрообразующим фактором русской политики.
Антисталинизм – катастрофа на старте
Если бы целью было морализирование, бедственное положение российской памяти утешит самого строгого моралиста: общество наказало себя за произвол в обращении с русской и советской историей. Прошлая безмозглость загнала саму себя в западню. Трудно поверить, что еще тридцать лет назад советским пороком считался "историцизм", на сопротивлении которому выросли такие умы, как Раймон Арон, Карл Поппер или Ханна Арендт. Но уже двадцать лет тому назад при первой политической возможности, предоставленной Горбачевым, советское общество с удовольствием подвергло историю тотальному поруганию. Сама история при этом не изучалась и не критиковалась, а "разоблачалась", причем уликами считались как подлинные преступления, так и заурядные факты политики, аналогичной политике западных стран. Политическое негодование тех лет вызывала сама политическая реальность как таковая.
Метод гласности состоял в выкрикивании оскорблений в адрес прошлого. Советскую цивилизацию свели к цепи преступлений, в соучастии с ними уличали ее авторитетов, как покойных, так и любых, кто еще мог возразить. Иные оскорбления были заслужены, но все исключали уместность сомнения и любой критики. В празднике разоблачений нашлось место и некоторым из профессиональных историков. Прочие помалкивали, не желая противоречить мейнстриму. В итоге от первой фазы освобождения, которая могла заложить основы культуры дебатов надолго, осталось ощущение "большой демократической чистки" с отчетливым привкусом того, что в кампаниях сталинского же времени именовалось "хулилищем".
"Мемориал" – неудавшаяся попытка политики памяти
В русской политике эти проблемы сфокусировались в облике и судьбе общества "Мемориал". Созданное в первые дни официально инспирированного Горбачевым антисталинизма в надежде придать научную основательность и бесповоротность дебатам о прошлом, общество превратилось в памятник нашей неспособности к ним.
Как это произошло – интересный вопрос политической истории последнего двадцатилетия. Но, несомненно, свою роль сыграла неспособность развернуть просвещенные дебаты, перейдя от обличительной (часто унизительно-недостойной) "антисталинистской" полемики к разбору судьбы людей, институтов и обстоятельств. Если вдуматься, поражает то, что "Мемориал", некогда приветствовавший возникновение новой России – правопреемницы СССР, оказался неспособен предложить обществу надпартийную программу критических исследований советского цивилизационного (а не узко "тоталитарного" только!) наследия. Но тем самым он обрекал себя на неактуальность, нараставшую по мере того, как новое общество реально входило в права наследования советского богатства.
(Интересно, что, используя термины "империя" и "имперскость" (чисто советского происхождения) в бранном смысле, "Мемориал" не содействовал и дискуссии о судьбе имперских моделей. В то же время такая дискуссия, чуждая обличительности и отмеченная серьезным проникновением в предмет, шла на Западе.)
Суд над КПСС, затеянный первым правительством Ельцина в 1992–1993 годы, стал и последней значительной попыткой "Мемориала" участвовать в спорах о прошлом. Проблема однако заключалась в том, что "суд" с самого начала мыслился как сделка групп посткоммунистической номенклатуры по поводу раздела хозяйства КПСС. Сделка успешно завершилась регистрацией КПРФ с передачей ей некоторой доли имущества. В итоге "Мемориал" зря позиционировался как "проельцинский": для оскорбленного и бесконечно разделенного общества 1990-х годов это было клеймом предельного недоверия.
В результате руководство "Мемориала" вынуждено было искать альтернативу, и она была найдена. В 1995–2005 годы превращение "Мемориала" в оппозиционное "министерство по делам Чечни" вновь заставило всерьез заговорить об этой организации. Но в дальнейшем именно тот тактический успех при смене общественной атмосферы (после отвергнутого нацией "хасавюртского мира" 1996 года) привел к культурной эрозии и подмене общественной миссии организации.
Полемический антисталинизм "мемориальцев", споецированный на любые вопросы политики и войны на Кавказе, вынуждал к бескомпромиссно-уличающему тону. Историцизм вернулся, но в странном виде – подмены политического анализа "судом истории" по любому вопросу. Такая модель идейности оказалась губительна и для либеральной оппозиции, ибо вынудила ее воевать не столько с конкретной политикой, сколько с призраками национальной истории. Так "этот проклятый "Мемориал" стал популярным клише-алиби для современных игр в "культур-сталинизм".
Сегодня "Мемориал" готовы выслушать по любому вопросу, кроме политики памяти. Зато метод "хулилища" утвердился в поле стратегий русского историописания. Новые поп-историки, не вступая в спор со старыми и уж тем более не предъявляя проверяемых данных, уличают предшественников в политических гнусностях, впрочем, не имеющих политического смысла, поскольку тема памяти отвлечена от любой политики. О прошлом можно заявлять что угодно, и это никого не маркирует в системе актуальных координат. Тактика, которая двадцать лет тому назад была политической, стала маркетингом.
От поп-истории к "голодомору"
Сегодня страна лишена независимых внутренних референтов для каких бы то ни было утверждений о собственном прошлом. Книжные полки магазинов предлагают груды беллетризованного гнилья, где читатель копается, как мародер, с трудом находя профессиональную работу среди конспирологичного глянца. С конца 1990-х годов антисталинистские памфлеты вытеснились сталинистскими фэнтези, столь же антиинтеллектуальными. Качественная история и памфлетный мусор неразличимы по форме, и что хуже – не различаются ни публичной критикой, ни политическим классом.
Сегодня немыслимо появление сколько-нибудь серьезной книги по истории, которая имела бы шансы стать общественным событием. Потому так велик соблазн устраивать скандалы вокруг малозначимых сюжетов. Возникло "дело учебников", с регулярностью возникают и "дела телесериалов" с сюжетами из советской истории. Все они имеют чисто маркетинговую природу. Советское прошлое при этом остается непроработанным.
Но проблема явно шире книгоиздания и даже качества профессиональной истории. Общество потеряло суверенитет в проработке своего прошлого. Но притом мы являемся частью мира, где политической идеологией соседей становится именно "официальная память" – в разных, всегда активных и актуальных, политических комбинациях. Лишь до поры до времени можно не обращать внимания на накопление "судами историй" разных стран обвинительного потенциала, проникающего в массовые круги.
Взаимные обвинения в "геноциде" и "голодоморе", ставшие нормой риторики, лишь временно не рассматриваются как политический компромат. Страны увлеченно составляют криминальные досье друг на друга, а мировые СМИ разгоняют их, криминализуя само восприятие мира, а следовательно, и мышление политических элит. До поры до времени все это выглядит как странная медиаигра. Но невозможность иных форм идеологии неизбежно превратит в будущем политику памяти в стандарт будущей политики как таковой. Россия, не имея собственной политики памяти, стала беззащитным и безопасным экраном диффамационных проекций и агрессивных фобий. Не ставшее субъектом своей памяти, русское общество стоит перед угрозой стать объектом чужих проекций и разыгрываемых небезобидных постановок.
Слово и дело: атака на "Мемориал"
13.12.2008 15:30
Владимир Тольц
Владимир Тольц: «Слово и дело» - так в России 18 века обозначались государственные преступления, связанные с «оскорблением величества» и караемые «по всей строгости» - вплоть до летального исхода. Инициативным документом для применения столь строгих воспитательных мер обычно являлась весьма распространенная в ту пору (да и позднее тоже) разновидность документации - донос. Но сегодня речь пойдет о другой эпохе, – о настоящем времени. И хотя, как известно, «в начале было Слово» начнем мы нашу передачу с дела. Пока со следственного...
Средства массовой информации многих стран мира, в том числе и наше Радио Свобода, уже сообщали об обыске, случившемся 4 декабря в санкт-петербургском офисе Научно-информационного центра "Мемориал". Результатом этой сыскной операции явилось изъятие без описи всех жестких дисков компьютеров и электронных носителей информации питерского «Мемориала». Обыск был произведен под явно надуманным предлогом расследования связи «Мемориала» с антисемитской публикацией в одной из газет Санкт-Петербурга. Готовясь к этой передаче, в пятницу 12 декабря я сумел по мобильнику поговорить с директором Научно-информационного центра "Мемориал" Ириной Флиге, вышедшей из следственного отдела прокуратуры Куйбышевского района Петербурга и направлявшейся подавать жалобу в суд.
- Ирина, в каком состоянии находится сейчас дело?
Ирина Флиге : Понятия не имею. Ну, в каком состоянии находится дело, о котором я не знаю, сказать не могу, потому что я не знаю. Обыск у нас проводился, постановление об обыске было мотивированно делом, возбужденном в отношении некоей газеты. Мы к этой газете не имеем никакого отношения и никогда не имели. В ходе обыска были изъяты наши жесткие диски, ниша винчестеры, базы данных по истории террора, по истории ГУЛАГа, по нашей основной деятельности. Был назначен допрос следователем Колгановым. Перед допросом я заявила следователю Колганову, что ни я, ни организация, которой я руковожу никакого отношения и никаких сведений по данному делу не имеет. А все вопросы, которые задавал Колганов, были сведены к установочным данным моим личным и организации: когда основана, по какому адресу расположена, основные формы деятельности этой организации, все.
Владимир Тольц: Это – «дело». А теперь о другой атаке на «Мемориал» - о «слове», про которую широкой общественности известно куда меньше.
5 декабря, в день открытия в Москве международной научной конференции "История сталинизма. Итоги и проблемы изучения" президент Фонда эффективной политики Глеб Павловский распространил среди некоторых участников этого форума бумажную версию номера редактируемого им «Русского журнала», посвященного проблемам исторической памяти и отечественной истории. В центре внимания некоторых статей – в частности, и главного редактора Павловского, и ведающего «Отделом интеллектуальных расследований» издания писателя Кирилла Бенедиктова, - оказалось Общество «Мемориал» – один из главных организаторов конференции по Сталинизму. Утверждалось, что «Мемориал» поставил перед собой «амбициозную задачу - сформировать национальную политику памяти» (речь идет об исторической памяти - Владимир Тольц) и что он сам являет собой «неудавшаяся попытку политики памяти», что исповедуемый им «антисталинизм» это «катастрофа на старте», утверждает «метод "хулилища" в поле стратегий русского историописания» а сопоставления сталинизма и фашизма в начале 1990х гг. «разрушали "иммунную систему" страны, которая и без того переживала жестокий кризис собственной идентификации». Ну, и так далее.
Внимательно отслеживающий такого рода историографические новинки заместитель главного редактора веб-сайта www.polit.ru Борис Долгин рассказывает об этом выпуске «Русского Журнала» так:
Борис Долгин: Часть, некоторый блок материалов наиболее прямо оказывается, привязан к «Мемориалу», от действительно, понятно, главной статьи номера, статьи Глеба Павловского, через некоторый материал господина Кирилла Бенедиктова, достаточно важного, очень идеологически насыщенного текста с попыткой рассказать об истории «Мемориала» с очень четкими идеологическими настройками, установками, которые есть смысл забрать. И конечно, третий идеологически насыщенный материал номера – это интервью с Александром Филипповым. Речь идет, конечно, не об известном и авторитетном социологе Александре Филиппове, а о политтехнологе, который является автором скандально известного «Пособия для учителя», а потом и учебника по истории 20 века. Почему я сказал о значимости второго материала Бенедиктова? Потому что есть ощущение, что именно этот материал должен был стать и стал некоторым стержнем, на который нанизываются иные материалы этого выпуска. Он должен связывать и мысль передовицы руководителя «Русского Журнала» Глеба Павловского, где речь идет о том, что «Мемориал» якобы провалил политику памяти. С другой стороны, он подверстывает к проблеме политики памяти в видении «Мемориала» вопрос о якобы присутствующем тезисе у «Мемориала» о коллективной ответственности и сюда подверстываются тексты из других европейских стран о том, как проблемы у них освещаются. То есть это такой некоторый центральный материал.
Владимир Тольц: От многих из тех, кто успел прочесть этот выпуск Русского Журнала еще в ходе конференции по истории сталинизма, мне довелось слышать суждение, что не только с конференцией он связан – вместе с питерским обыском это-де такая комбинированная атака на «Мемориал».
Борис Долгин: Да, есть ощущение, что это не просто спецвыпуск о политике памяти, но еще наряду с питерскими событиями некоторый такой анонсирующий конференцию материал, материал, призванный как-то снизить значимость мероприятия. Хотя сам «Русский Журнал» информировал о мероприятии и сделал отчет с него, но все-таки снизить значимость мероприятия и особенно снизить значимость «Мемориала», попытаться его маргинализировать некоторым образом. Как если обыск путем некоторой криминализации структуры, то здесь в материале Бенедиктова сначала делается попытка продемонстрировать якобы всемогущество «Мемориала» на протяжении 90 годов и резкое снижение значимости, чуть ли не общественная смерть организации в последние годы.
Владимир Тольц: Так считает заместитель главного редактора www.polit.ru Борис Долгин. Мнение одного из организаторов конференции по истории сталинизма, к которой Глеб Павловский приурочил публикацию антимемориальского выпуска Русского журнала – генерального директора Российской политической энциклопедии Андрея Сорокина.
Андрей Сорокин: Если Павловский говорит в своем материале о политике «Мемориала», то, наверное, это не совсем правильно и не совсем точно. «Мемориал» не политическая организация - это организация просветительская и правозащитная. Поэтому говорить о некоторой политической линии можно, но все-таки, наверное, не так с размаху, а выстраивая точно цепь логических умозаключений. Я в целом не соглашусь с Павловским в том, что линия, которую осуществляет «Мемориал», это линия публицистики огульного охаивания, мне так не кажется, во-первых. Во-вторых, я не очень понимаю, что можно защищать, размышляя о государственном терроре в тех масштабах, в которых он реализовывался в советском Союзе и ГУЛАГе, в котором сгинули миллионы российских граждан. Отношение к подобным элементам советской системы и сталинской системы, по-моему, может и должно быть вполне определенным и однозначным.
Владимир Тольц: А что можно сказать о нынешней государственной политике исторической памяти?
Андрей Сорокин : Говорить о наличии продуманной государственной линии вряд ли приходится, симптомы этого появились в самое последнее время. Они связаны с небезызвестной историей о подготовке пособия для учителей, и затем школьного учебника по истории, одним из авторов которого является господин Филиппов. Это тот учебник, который прошел апробацию в министерстве образования РФ, и затем получил соответствующую рекомендацию к использованию в средней школе. Ну и, наверное, это самый главный аргумент для тех, кто наличие такой политики в России усматривает. Наверное, можно говорить о том, что государство появилось на интеллектуальном рынке и начинает производить некий интеллектуальный товар и продвигать его на этом интеллектуальном рынке. Если конечно отождествлять министерство образования с государством в целом.
Владимир Тольц: За учебник Филиппова, который упомянул сейчас Андрей Сорокин, который по подозрению в «ползучем сталинизме» давно уже у всех на устах (и мы, в нашей передаче уже тоже о нем говорили и еще, наверное, будем), за этот самый учебник и за госполитику памяти на конференции по сталинизму пришлось отдуваться министру образования и науки Андрею Фурсенко.
Андрей Фурсенко: Тут поднимается вопрос по поводу учебника Филиппова и по поводу обсуждения. Я могу вам однозначно сказать, ни один учебник истории не имел такого широкого обсуждения как учебник Филиппова. Причем в этом обсуждении участвовали все, сторонники и противники. К нашему огорчению и может быть стыду, сторонников точки зрения гораздо более радикальной, чем изложена в учебнике Филиппова в стране оказалось гораздо больше. Я могу вам сказать, кто проявлял самую жесткую позицию в радикализации этого учебника – преподаватели ВУЗов, в том числе, педагогических. Товарищи, одни человек, о котором мы сегодня так много говорим, сказал, у меня нет для советского народа других писателей.
Владимир Тольц: Как вы понимаете, министр Фурсенко, которого не стоит подозревать в сталинизме, процитировал здесь тов. Сталина. Но, кроме того, – может быть, те, кто не читал антимемориальского выпуска Русского журнала это и не чувствуют, он использовал и аргументацию опубликованного там интервью все того же Филиппова. Борис Долгин замечает мне на это:
Борис Долгин: Фурсенко, в ответ на вопрос о том, почему вообще стал возможен и так активно продвигается учебник Филиппова, говорил о том, что нужны разные подходы, обсуждение с разных позиций. И что подходы автора этого учебника далеко не были какими-то крайними, были гораздо более крайние, а это наоборот относительно умеренные. Здесь он, наверное, даже прав в том смысле, что легко себе представить какую-то часть деятелей, близких, скажем к комитету «Победа», даже некоторых историков, кто предлагал гораздо более радикальные формулировки, но что об этом говорит Филиппов? Он в ответ на вопрос об учебнике довольно четко и определенно говорит о том что «История 1945-2007 годов» – попытка написать учебник, соответствующий той коллективной памяти, которая наличествует в современном российском обществе. Той коллективной памяти, которая зафиксирована в опросах общественного мнения. Теперь попробуем экстраполировать это. Учебник физики для 9 класса, это попытка написать учебник, соответствующий тем коллективным представлениям, которые наличествуют в современном российском обществе по поводу физики. Или учебник математики, биологии... Понятно, что задача образования немного другая. Есть еще другое слово – просвещение. Обычно учебные пособия должны говорить как раз о том, что не в прямую присутствует в коллективной памяти, более того, оно присутствует в профессиональном сообществе соответствующей дисциплины. Но никак не призвано отражать массовое представление, иначе для образования достаточно было бы семьи. Не нужна была бы школа. Здесь же имеется попытка сославшись на массовое представлении частично действительно существующие, частично сформированные наиболее массовыми медиа, обосновать необходимость учебника, соответствующего концепциям, отчасти этими медиа сформированными.
Владимир Тольц: Тут стоит, пожалуй, напомнить то, что говорил все на той же конференции по сталинизму, где присутствовали, кажется, все герои нашей передачи (ну, разве что Сталина да питерского следователя Колганова не было), напомнить, что говорил по поводу «политики исторической памяти» председатель правления Мемориала Арсений Рогинский (я цитирую):
…едва ли не самый важный институт конструирования коллективных представлений о прошлом – школьный курс истории. Здесь (а также в значительной части публицистических и документальных телепередач) государственная историческая политика, (…) вполне активна. Ее характер, впрочем, заставляет задуматься над тем, что пассивность по отношению к исторической памяти не столь опасна, как использование истории в качестве инструмента политики.
Владимир Тольц: Так нужна ли государственная «историческая политика»? – Мне отвечает заведующий кафедрой истории российской государственности Российской академии государственной службы при Президенте РФ Рудольф Пихоя.
Рудольф Пихоя: Я думаю, что сейчас скорее можно говорить о том, что она формируется. Элементами формирования такой политики стало, прежде всего, признание череды так называемых воинских праздников, государственных праздников. Вот то, что это введено указами, оформлено законами – это само по себе своего рода системообразующее для государственной программы исторической памяти. Задача представляется достаточно актуальной по одной самой простой причине - по существу сейчас Россия вступила в новый этап своей истории. Старые праздники, которые без малого 80 лет были государственными праздниками, которые стали, как бы мы к ним ни относились, частью обыденной жизни, традиционной культуры, я не говорю о содержательном элементе 1 мая или 7 ноября, но, в общем, отмечали все, то сейчас все это дело разрушено. Сейчас возникает вторая проблема, как создать эту систему. Это важная задача. Потому что нельзя же себе представить Соединенные Штаты Америки без 4 июля, нельзя себе представить Францию без празднования дня взятия Бастилии, а в России все Бастилии были разрушены, вместе с ними были разрушены все такие системообразующие элементы памяти, государственной памяти. Хотим, не хотим, но восстановление государственности, а мы должны говорить именно о восстановлении государственности после 92 года, оно ставит государственные программы такого рода.
Владимир Тольц: Так вот и складывается впечатление, что, затаптывая «Мемориал» и его достижения Павловский и компания и хотят оседлать этот процесс… Андрей Сорокин говорит мне на это:
Андрей Сорокин: Володя, я думаю, что дело даже в другом. Я думаю, что Глеб самостоятельно или, выполняя чей-то заказ, думаю, что начинается кампания по вытеснению «Мемориала» с этого поля. Судя по всему, желание и готовность разбираться и участвовать в этой теме у него есть. Но вполне допускаю, что для него, скорее всего для кого-то еще «Мемориал» является нежелательным субъектом на этом поле. Думаю, что многое объясняется именно этим.
Владимир Тольц: Заместитель главного редактора веб-сайта www.polit.ru Борис Долгин, в общем, разделяет это мнение
Борис Долгин: Да, я считаю это частью, несомненно, некоторого единого процесса. Из этого не следует обязательно утверждение, что там существовал один человек, который дал команду, нет, конечно. Но это отражение одного и того же процесса обеспокоенности, недовольства в части властных лиц, вызванного некоторым постепенным проникновением темы исторической памяти, постепенным утверждением этой темы тем, что, судя по всему и нынешний президент Дмитрий Медведев, и отчасти наш прошлый президент Владимир Путин, склонны, во всяком случае, частично эту линию поддерживать. Смотрите их визиты в Бутово, в Новочеркасск. Более того, минимальная форма освящения части этих визитов, особенно в Новочеркасск, возможно, тоже отражение, скажем, некоторой неоднородности во власти на эту тему. Возвращаясь к этим текстам, надо сказать, что они и сама акция призваны еще не просто маргинализировать сугубо пропагандистские структуры, но и навязать некоторые мифы о «Мемориале», его деятельности и его позиции. Притом, сделано это не то, чтобы слишком аккуратно.
Владимир Тольц: Знаете, когда дело идет о формировании политики, ее возглавлении или о «распиле» средств на ее реализацию, тут часто бывает не до осторожности. И поэтому я хочу закончить эту передачу еще одной цитатой из недавнего выступления министра образования и науки РФ Андрея Фурсенко.
Андрей Фурсенко: Коллеги, я немножко знаю историю. Я думаю, что каждый человек, который знает историю, хорошо знает, какими волнами шло уничтожение людей. И как тот, кто подталкивал людей к мясорубке, через определенное время оказывался в ней сам.
Subscribe to:
Posts (Atom)